КОМИКИ

(из книги "Легенды и мифы Древнего Совка")

Их называли, если в разговоре вдруг тема их объединяла, "наши комики". О них - по очереди. Начну с того, кто помоложе, а, значит, к нам, подросткам, ближе. Да он и был нами - Индеец-Понос.

... Я в том возрасте теплое время года отсчитывал по цветам: привозят на клумбу Третьего Дома Советов тетки в грузовике рассаду, весело подмигивающие незабудки, налетают на город хмельные черемуха и сирень шрапнельными соцветиями - учебный год на излете! Выстреливает свое тонкое тело в палисаднике у одногого Прохорова высокая, гордая красавица мальва - ура! вот-вот каникулы! Нежно раскрашивает газон у школы садовая разноцветная ромашка, "ноготки" по-нашему - я в пересменок к школе сбегал позлорадствовать: "Погоди, я еще месяца на полтора не твой, душегубка!" Завспыхивала спичечными язычками пламени настурция, стали сонными анютины глазки, маленькими холодными солнцами расцвели и закивали на тонких длинных зеленых спицах стеблей золотые шары - лето переломилось в зените. Ну, а георгины, гладиолусы и астры разлили по рынкам сытый сырой свой аромат - готовь букет своей классной да собирай портфель: здравствуй, школа...

Оцепенели георгины в прохоровском палисаднике, когда нам, слетевшимся в город, Индеец-Понос рассказывал чудо Фестиваля: как его китайцы к себе в кузов взяли на праздничном шествии по Садовому, как швед дал в саксофон подуть на джазовом концерте в "Эрмитаже" (где, кстати, до лета стоял во весь рост и вопил во весь голос тассовский плакат: "Сегодня парень дует в саксофон, а завтра он, глядишь, уже шпион!"), и как ему мексиканка подарила сомбреро, и зря, мол, он, дурак, поставил его на кон и проиграл "За фуку", старшему нашему комику - о нем позже, - в шашки, - все равно он его пропил с Балаболом! - и как ливанец ему по гороскопу предсказал судьбу - что станет Индеец богатым и уважаемым, о чем поведал легко понятными жестами и знаками... В общем, не верить индейцу было нельзя - мало того, что все квартиры и все старушечьи скамейки во дворе еще гудели пчелино аж в сентябре о Фестивале, так ведь правда была рассыпана по всему Индейцу - от тирольской шляпы с пером (обмененной на милицейскую фуражку, добытую простейшим методом Багдадского Вора) до странных простроченных штанов с названием "Техасы" Индеец-Понос был завешан закордонными значками: вот три короны, вот ливанский кедр, а вот бабье лицо Мао Цзе Дуна... Чего уж там, погулял Индеец, пожировал!

Он вообще был редкостно везучим (чего никак не скажешь о его старшем конкуренте по жанру хохмы "За фуке"...). Начать с того, как он получил кличку "Индеец-Понос": приехал во двор на побывку из Калинина суворовец Игорь - надменный красавец в ослепительно белом кителе с просверками красного и золотого - дело было перед Первомаем. Открыв рты, слушали мы про "полевые сборы", с каких он только что, и на которых они, суворовцы, отрабатывали метание учебных гранат по настоящим танкам. Обледенеть и не оттаять - по настоящим! И не засомневаешься - вокруг Игоря прозрачное, но ощутимое облако всеобщего уважения и доверия во дворе (оно не только его погонами государственного цвета объяснялось, но и авторитетом игоревой матери, машинистки в райкоме партии, вельможно статной, ухоженной собою же женщины, редко встречаемой во дворе - то работа, то театры, то банкеты, то закрытые кинопросмотры, которые она иногда пересказывала моей матери, с которой дружила еще с торфяных разработок в войну). Короче, нас окатывал озноб от картин битвы Игоря с бронированными чудовищами. "Подумаешь! Деревяшками для понта бросаться и знать, что на тебя не наедут даже, а тем более - не выстрелят!" Это вдруг, с тонкой в нитку напряженной усмешкой, залепил Индеец. Игорь-суворовец развел руками: "Ну, да ты же у нас самый смелый, тебе и танки ни по чем! Но ведь это на словах, а на деле когда на тебя такая махина прет, может и понос со страху прохватить..." "Не прохватит, спорим?" "Я бы спорил, да где ты танки-то, салага, возьмешь?" - с победным ласковым прищуром будущего полководца советской школы спросил Индейца Игорь. И тут Индеец (тогда еще просто "Индеец") изложил свой план: послезавтра, когда мимо нашего двора по Садовому Кольцу бронетехника, как всегда, помчится на парад к Красной Площади, Индеец берется выскочить на мостовую и остановить колонну на ходу! "Обосрешься. Поносом," - веско и тихо сказал суворовец. "Нет. Не обосрусь," - в тон ему отсек Индеец. "Они не остановятся. У них приказ. Они тебя размажут - и скорости не сбросят," - не меняя тона, объяснил Игорь. Тут Рыжая Светка пискнула: "Дураки, кончайте!" Индеец протянул Игорю пятерню для заключения сделки: "Остановятся. Не размажут. Спорим." И приказал Светке: "Разбей." Ладонью Светка разрубила, побледнев и закусив губу, сцепленье рук спорящих. Отныне у Индейца пути назад не было - только вперед. Под танки. "Ты соображаешь, что делаешь?" - спросил Индейца доселе непревзойденный в храбрости Горшок. Спросил участливо, с тревогой. Гриня Писюха картинно потрогал лоб Индейца - тот отшиб его руку: "Робя, не бэ! Все будет ништяк, вот увидите!" Игорь-суворовец измерил Индейца скорбным, но деловитым взглядом гробовщика, вздохнул: "Ну, ну..." - и пошел обедать. Индеец окликнул: "Эй! А на что спорим?" "Немецкий штык". Мы задохнулись: об этом штыке знал весь район, это был трофей покойного отца Игоря еще с войны. "Гоже, планерка! Ставлю гитару отчима!" - отпасовал сенсацию Индеец. А вот это уже номер смертельный. За штык с Игоря спросить было все-таки некому, мать бы не сунулась спорить с Игорем об отдаче долга, она Игоря боготворила - он был надеждой ее и памятью (копией отца по внешности и характеру). Но за заказную гитару отчим Индейца, профессиональный балалаечник, мандолинист и гитарист-сольник, убьет и не покается. Туши свет, ползи в чулан, кричи "нас нету!"... Такого сорта у нас хохмы были: на спор мы перебегали дорогу на "Майские" и эстафете бегунов по Садовому, и после нее - гонкам велосипедистов... Но - танки!..

Да. Все случилось, как того требовали правила спора. Рано первомайским утром наш дворовый народ привычно потянулся к Садовому кольцу. Вдоль него уже маячили менты в парадной форме, но сонные и - не густо. Оно понятно, где ж возьмешь идиотов под гусеницы лезть!

Один взялся!

Когда заколотило асфальт, противно сводя ступни и колени, издалека уже предвещая железный вал техники, Индеец окаменел лицом, перестал отзываться на вопросы, только, щурясь, смотрел налево по трассе, за Самотеку, откуда приближалась танковая колонна. Чем больше росло оживление публики, предвкушавшей зрелище на халявку, - на Красную-то кто за сто кордонов пропустит! - тем мертвеннее становилась белизна жесткого лица Индейца. Наконец колонна показалась посреди широченной мостовой (просто перебежать-то ее - дыхалку ту еще надо иметь!) - и лобастая головная машина, буравя утренний встречный праздничный ветерок бушпритом пушки, понеслась к роковой черте, проходившей от носа Индейца на другой берег асфальтовой застывшей реки до дверей "Булочной-кондитерской". Я оглянулся на Игоря-суворовца. Он стоял, скрестив руки на груди, как Наполеон на Поклонной горе на картинке в учебнике истории, на губах дрожала нервная улыбка. И вдруг Индеец обернулся к нему и, подмигнув обыденно, тихо произнес: "Пока!" Это было настолько неожиданно, так противоречило невыносимому накалу ситуации, что мы все опешили и дальнейшее наблюдали уже как на далеком экране - своей выходкой Индеец как бы отбросил нас (а, может, и себя) от ужаса реальности. В следующий момент он бросился наперерез головному танку. Над башней его возвышался молоденький командир в шлеме, самозабвенно от восторга смотревший вперед по курсу, не удостаивая вниманием толпы, оравшие с тротуаров "ура!" и бросавшие в колонну цветы и пустые бумажные стаканчики из-под уже оперативно продающегося лимонада. И тут его торжественный полусон прервал выросший неожиданно перед ним, как чертик из табакерки, какой-то пацан!

Нет, надо отдать все-таки должное боевой, профессиональной и морально-психологической подготовке танкистов в те времена! Одновременно с тем, как опупевший, но не растерявшийся командир танка выбросил руку со сплющенной о встречный ветер ладонью сигналом "Стоп" для машин сзади, его водитель вдарил по тормозам и развернул махину. В следущее мгновение офицерика выбросило из башни - слава Богу, он крепко вцепился в крышку люка! - потому, что танк крутанулся юлой, оторвав правую гусеницу от тверди и разворотив с вулканическим грохотом асфальт!.. По затухающей, то же произошло с другими машинами. А Индеец бегом пересек Садовое, и еще до того, как вспорола слух первая милицейская трель, скрылся в подворотне рядом с булочной. Туда за ним и кинулись менты с той стороны кольца - но так, как знал Индеец лабиринты проходных дворов, подъездов, символические заборы и лазы в капитальных - так не знал в районе никто. Мы понимали: в погоне у него козырей больше. Очнувшись, я оглянулся - суворовца не было.

Примерно час мы протоптались во дворе, пока он, Индеец, появился. "Идем к суворовцу!" - кивнул он нам от подворотни. Галдя от спавшего вмиг напряжения, мы поднялись на нужный этаж, позвонили в квартиру. Открыла мать Игоря, благоухающая духами и с пучком зеленого лука в мокрой ладони: "Игорек! К тебе!" Она упорхнула на кухню, что была прямо перед входом, а сбоку в проем двери шагнул Игорь - в майке и суворовских брюках на подтяжках. Тренированные его мускулы рук и груди поражали. Индеец шагнул к нему, повернулся спиной к Игорю, вдруг резко нагнулся и всунул свой зад в проем двери - впритык к Игорю: "Пощупай жопу - сухая?" Игорь молча отступил назад и , дав Индейцу под зад коленом, с силой захлопнул дверь.

Вечером мы кучей рассматривали немецкий штык, приз Индейца, он ходил по кругу. Сашка Горшок радовался больше всех: "Знай наших, кадет! Не обосрались, кадет, не обосрались!" - почему-то употребляя глагол во множественном числе, он приплясывал, рубя штыком воздух. И тут Индеец выхватил у него штык из рук и понесся к подъезду Игоря. Спустя минуту вернулся без штыка. Мы молчали - что говорить? Человек проявил верх благородства: выиграв спор, вернул пострадавшему святую для его семьи вещь - память об умершем главе ее (от ран фронтовых неизлечимых). Вот это - рыцарь! Мурашки побежали по моей спине...

И только через неделю, когда Игорь уехал на юг отдыхать в лагерь училища, Индеец признался, что понос-таки его прохватил во время той за ним погони ментов. Поэтому он и штык вернул. "Как?! Штаны были сухими и от тебя не воняло!" - вытаращил Горшок на Индейца глаза. "Я за ящиками на складе овощного трусы снял и выбросил - успел сразу..." - вздохнул Индеец и рассмеялся: "А все-таки я их остановил!"

А уж мы хохотали! До боли в животе. Горшок стал с того дня звать его "Индеец-Понос".

Ему повезло с характером, Индейцу - он никогда ни о чем не печалился и не жалел. И - никого. Не жалел мать и отчима, которые большую часть года разъезжали по гастролям (она - пианистка при нем), а когда возвращались, их затаскивали по комнатам нашего отделения милиции - там их сын украл, там - подрался, здесь - нахамил. Думаю, возвращались они домой всегда со страхом. От колонии Индейца спасали только связи отчима, игравшего даже на кремлевских банкетах.

Он был бессердечен, как железо. Из железа было и его слово. Только выполнял он это слово почему-то всегда так, что это обязательно вызывало всеобщий хохот. Ну, вот однажды мы заигрались в футбол, и мяч выкатился на Делегатскую под колеса трамвая. Выскочив за ним, мы услышали хлопок - это мяч под трамваем лопнул, - и увидели довольную рожу вагоновожатого. Ему почему-то было радостно оттого, что раздавил нашу радость. И не мяча было так жалко, как горько от безнаказанного унижения. Мы понуро пошли к подворотне. Индеец задержался, посмотрел пристально вслед трамваю (впоследствии я понял - он номер запоминал). Через два дня, выследив, за каким номером ходит в своей смене тот вагоновожатый, после прохождения предыдущего Индеец положил в желоб рельсы гаечный ключ. Трамвай нашего обидчика съехал с рельсов на булыжную мостовую и снес угол нашего одного дома справа от подворотни, где жил на первом этаже Гриня Писюха. Он нам потом рассказывал, что семья соседей села в карты за стол играть, вдруг шкаф из угла отъехал и в комнату с треском вперлась кабина трамвая с изумленным лицом вагоновожатого. Главный смех состоял в том, что за минуту до этого сосед звал играть кого-нибудь из родных Грини - им за столом одного не хватало, чтобы в "подкидного", и пришлось - в "переводного" начать, но тут как раз вагоновожатый из-за шкафа подоспел... Гриня рассказывал полчаса: давился от хохота, плакал от спазмы мышц и два раза даже падал и катался у наших ног: он ведь вспоминал все в лицах. Мы тоже повеселились!

Но чемпионом двора по высечению смеха из наших тел был все-таки не Индец. Это был "За фук". Он был старше нас лет на шесть, самозабвенный голубятник и раб своего тщеславия. Вот у кого все кончалось запредельной комедией!

В модной суперкиномелодраме он увидел в главной роли начинающую юную киноактрису. По сюжету ее бросали с ребенком. Не известно, какими путями, но "За фук" (кличка отражала его чемпионство еще и по шашкам) узнал ее адрес и посылал ей деньги с каждой получки и с удачных продаж "чужих" голубей, нелегко добытых в небе Москвы. Через полгода его отыскал по обратному адресу муж актрисы, режиссер, пришел во двор с их дружками, потребовал от "За фука" прекратить слать ему в трудовую семью халявные денежные переводы, "За фук" почему-то обиделся, произошла драка, и нашего голубятника отмутузили - будь-будь как!

На Фестивале молоджи и студентов 57-го года, пока Индеец обарахлялся и обжирался по иноземным делегациям, "За фук" отдавал предпочтение ценностям более гуманистическим: заводил знакомство с иностранными девушками, фотографировался с ними на память на фоне своей голубятни, раздаривая им лучших голубей в обмен на их адреса, возжелав крепить "дружбу народов". Месяца через три-четрые, под "ноябрьские" к нему с магнитофоном пришли из органов, положили перед ним все письма, отправленные им в Европу, и долго и зло допрашивали, пытаясь от него добиться объяснения его повышенного интереса к эпистолярному виду связей с заграницей. После их прихода парторг завода "Тизприбор" вызвал "За фука" из цеха, положил перед ним лист бумаги и авторучку и отечески посоветовал: "Пиши "по собственному". Спасла сына от увольнения мать, простоявшая смолоду до пенсии вохровкой в проходной "Тизприбора" - чуть ни в ногах там у начальства валялась. Она была единственной, кто не рыдал от смеха во дворе по поводу борьбы "За фука" за мир и дружбу между народами. Когда мы еще чуть выросли, "За фук" стал нам еще больше смешон.

А нам он стал показывать, что мы, современные, утратили мужественность, стали "энтиллэхентами", как он говорил. Как-то он вынес во двор штангу, украденную им из клуба своего завода (между прочим, это надо уметь - украсть штангу).

- Ну, биточки (он спьяну спутал биточки с битниками), поиграем с тяжкостью?

Мы молча улыбались.

- Да, вымирает мужчина, как тип человека!

"За фук" снял с себя рубаху, под которой стянутое динамовской майкой, голубой вокруг синей буквы "Д" и пятнисто-желтой от пота по другим местам, ходило волнами машиноподобное тело.

- Эй, ухнем! - он переглянулся с Балаболом, своим собутыльником. Нагнулся, ухватился за гриф, повертел кистями и враз, выкатив глаза, дернул штангу себе на грудь. Но, видно, выпил много, поэтому ноги его подломились. И он опрокинулся назад. Штанга ухнулась на него сверху, и слышно было, как хряснула грудная клетка. "За фук" лежал в позе человека, вставшего на мост, но с тою разницей, что его спина была придавлена к земле тяжелой штангой. Мы оцепенели. "За фук" не дышал.

Балабол, чокнутый мужик, не научившийся говорить, а только верещавший перед водкой и после водки, встал на колени перед "За фуком" и завыл откуда-то изнутри, из живота. На этот страшный звук прибежала мать "За фука" и заголосила.

Мы кинулись скатывать штангу с тела (мы думали, что это уже "тело"). Но ее не просто было скатить, так как по одну сторону она ткнулась в подбородок, а когда мы покатили ее в другую, чуть не сломали подкрюченные ноги. А поднять ее мы, "вымирающие как тип", действительно не могли... В конце концов, вчетвером мы ее приподняли, а Балабол выволок тело очнувшегося "За фука" из-под спортивного снаряда.

В другой раз он упал головой с турника. Он сказал, что провисит вниз головой десять минут. Он провисел, не знаю, сколько, но голова его раздулась, глаза его закатились и, кажется, потеряли цвет, губы стали синими, а лицо красным с бордовыми пятнами. Мы стали его стаскивать, но он расщепил стиснутые зубы и прохрипел: "Не трожь!" Слишком ужасен был его вид, мы отпрянули, как обожглись. Он опять раскрыл рот, и из него полилась по лицу слюна, а из глаз закапали слезы. Мы опять кинулись к нему, но за мгновение до нас он вдруг соскользнул мягко с перекладины, как соскальзывает, наверно, резиновый половик. "За фук" падал перпендикулярно. Он упал на голову. Упал и застыл. Теперь уж заорали мы.

Опять выскочила мать.

- Голубчик мой, кормилец!! Куда же ты бросил свою мамочку, а?! А?!! А?!! Умер!!

"За фук" пошевелился. Повращал глазами. Потом, как бы что-то вспомнив из своего обморока, заплакал тихо, печально, красиво... Встал, пошел к воротам, вышел на улицу, сел на тротуар и зарыдал. Он рыдал так, как может рыдать человек, умерший, похороненный и очнувшийся в гробу...

Вокруг него встали люди, женщины плакали. Толпа росла. Стали останавливаться машины. Кто-то, видно, позвонил в милицию, что человек сошел с ума или у него кого-нибудь убили. Приехала милиция. "За фук" бы оштрафован.

А после одного случая мы уже не могли смотреть на него без смеха. Мы собрались за город. Было лето. Взяли палатку, накупили консервов. Набился здоровенный рюкзак. Мы, вымирающие, имели гоночные, а у Зиновия был мопед. Рюкзачище привертели веревками ему к седлу. И поехали. По городу он ехал важно, как на корове. А когда окружная осталась позади, мы, трое, рванули наперегонки. Ветер, затвердевающий по мере нашего разгона, пел песню, мы неслись навстречу красному, ослепительному солнцу, развевающимся облакам и закатному горизонту. Мы догнали вечер. Сели на теплую траву и, жуя соломинки, стали пялить глаза на вечернее шоссе. Прокололись звезды, разгорелись первые, крупные, стали проступать, высыпаться остальные. Было тихо и красиво. Как в церкви. С шоссе на нас набегал горячий ветер.

Прошло часа полтора, а "За фука" не было. Мы ловили ушами малейший звук, но, кроме сверчков, никто не слышен был посреди тишины. И вдруг из темноты выступил он. Он еле-еле крутил тяжелые педали. Мотор у него испортился, и он пер со всем грузом мопеда и жратвы... это было уморительно.

Когда мы спускались к реке, пришлось ехать осторожно на самых тормозах - спуск был очень крутой. На реке тоже было тихо. Перемигивались огни поселков на другой стороне, пахло жизнью, волей, счастьем. "За фук" замечтался, перестал поносить нас, забыл про нас. Наверно, он забыл про все - спустив ручные тормоза, он вдруг с печальным криком пронесся мимо нас в темноту. Мы поняли - никакие уже тормоза его не смогут спасти! На огромной скорости, которую увеличивала тяжесть барахла, он въехал в реку и ехал по дну долго, чуть ли ни до четверти ширины реки. Он, наверно, не выпускал руля, решив, что выедет на тот берег! Вынырнул он далеко от берега. Он плыл и оглашал идиллическую тишину Подмосковья грозными матными проклятиями. У нас чуть пупки не развязались от смеха!! А он нырял, не понимая, что нельзя поднять на поверхность и дотащить до берега всю эту тяжесть...