РЕХНУТЫЕ

(Из книги "Легенды и мифы Древнего Совка")

А еще в нашем дворе жили двое "рехнутых". И нам завидовал поэтому весь двор. "Рехнутые" - так звали во дворе душевнобольных наших.

Это были мужчина и женщина.

Перед моими глазами стоит одинь день... Даже не день, а одно утро...

Кругом все ярко... Ярко-ярко... Светит большое, теплое солнце... Дымится июньское утро - ночью шел дождь. Маленький куб двора туго наполнен чистым вкусным ветерком, острым запахом влажных тополиных листьев, прогреваемых до кипения солнечными языками. По двору ходит на красивых, длинных, важных ногах дядя Ваня. Дядя Ваня высокий, стройный старик... Так и хочется сказать - молодой старик. Только белые-белые волосы гривой и борода выдают его возраст... Только худые впалые щеки и дрожащая веточка в руках выдают его болезнь...

Дядя Ваня стоит передо мной согнувшись, он чертит на жирной со стеклами земле двора планы. Планы поселков и парков, квартир и цехов... И еще дядя Ваня доказывает их правильность и необходимость кому-то невидимому. Он очень уважает этого невидимого, он слушает его внимательно, он смотрит на него добрыми ласковыми глазами. Он превращает его ошибки в веселое недоразумение, а над своими печально и виновато задумывается...

Я стою перед ним и смотрю прямо в его глаза. Мне шесть лет и я еще не понимаю, что слушать деловые разговоры взрослых неприлично. Присутствие глупого аккуратного карапуза смущает дядю Ваню и он уводит под руку своего невидимку-собеседника на другой конец пустого веселого двора. Он рассказывает ему по дороге что-то смешное, смеется вместе с ним сам и строго оглядывается на меня. Но я бегу вслед.

Так ходит он все утро, красная его грудь сверкает сквозь рубашку и колышется, когда дядя Ваня кашляет. Кашляет он долго, грустно, обостряя под рубахой плечи и сжимая перед лицом и разжимая кулаки... Иногда, между начертаниями своих грозных планов, он замечает меня. Он спрашивает меня о жизни и тут же замысловато себе отвечает...

- Ах, эти дети трущоб! Они прекрасны, не правда ли! Они прекрасны... Так о чем мы? Что? Ах, да! Так вот. Как мы видели ранее, совершенно нецелесообразно разбивать сквер позади здания... Что? Да, конечно, все вместе, и сквер, и фасад больницы будут действовать на зрителя успокаивающе. Значит, чертим здесь...

Он забывает обо мне. Мне становится обидно. Это единственный человек в доме, который смотрит на меня по-доброму. Я бегу по лестнице вниз, к себе, в подвал, проношусь по рыхлым кривым половицам кухни и коридора. Кругом меня шумит сырая, вонючая темнота подвала. Я вбегаю в свою комнату, хватаю со стола яблоко и бегу обратно. Отчим поднимает свою синюю худую морду от своей сапожной утвари и что-то кричит мне... Я не слышу - что...

По ступеням вверх...

Дядя Ваня с удовольствием съедает яблоко. Он ест и рассказывает обо мне невидимке. Он весело, давясь, говорит о моем трущобном сердце, душе, отзывчивости. Я понимаю, что меня хвалят, я горд...

На улицу выбегает отчим и ловит меня. Я прячусь за "рехнутого", отчим, стараясь его обогнуть, сбивает дядю Ваню на землю. Он очень неповоротлив, мой отчим. На войне, где он был еще мальчишкой, ему осколок попал в ногу. На этом месте ноги у отчима сейчас большая яма, а сама нога так и осталась детски-маленькой, и ботинок на нее отчим надевает особый, тяжелый, странной формы. Зато руки у отчима сильные - он сапожник инвалидной артели на Ямских. Он меня водил туда как-то, там все люди были особенные, неполные - кто без ноги, кто без руки, но все веселые и пьяные. Там отчим "на спор" на одних руках взбирался по пожарной лестнице на крышу...

Дядя Ваня, упав, смешно перекатывается на локтях, потом встает и как ни в чем не бывало продолжает чертить план сказочного, красивого своего города...

А меня отчим берет под мышку и несет, тряся на лестнице, вниз, в подвал, в пустую комнату, где на стене висит веревка, которая, как говорил отчим, всегда плачет по мне...

А женщину звали Сабиной. Это была молодая, с серым лицом тихая бабенка. Она была довольно стройная, красивая. Старшие наши ребята любили зажимать ее в темных углах двора и молча тискать. Я видел, как они это делали. Темно и тихо. Сабина, посидев на скамье перед домом, подышав вечерним теплым воздухом лета, входит в эту серо-черную тишину, и на нее накидываются трое наших "больших" ребят. Они прижимают ее к стене дома и начинают быстро и нервно двигаться там, в темноте, вокруг нее... Мелькают углы рук в лунном зеленом свете. Постепено шум и дрожь борьбы затихают, ребята цепенеют в неподвижной радости, положив руки ей на грудь, вцепившись в спину, живот, ноги, бедра. Сабина молча стоит, и тишина полна ее странной задумчивой улыбкой...

Она была даже когда-то замужем, но, родив сросшихся близнецов, сошла с ума. Многое она помнила, и рассказывала мне иногда летним вечером. Голос ее лился как песня, некоторые слова, особенно длинные, она пропевала:

- Вот была я на Урале... Горы сердитые, лобастые... Елки там с мягкими иголочками, к старости краснеют. Хорошо там. Муж меня там бросил. Он меня по животу бил... Лечили меня в санатории. Санатория белая. Кормят привлека-ательно! Ну, спать пойдем... Ты чей? Лидкин, Лидкин, по глазам видать...

Почему я помню их? Может быть, потому что люди они были необычные. Никакой ерунды они не делали, и болезнь их не была странной, отпугивающей, а даже наоборот, притягивали они к себе тихой своей мудростью, своей тайной, никому не нужной жизнью.

А еще, может быть, потому, что появлялись они передо мной только в погоду теплую, красивую, счастливую. В дожди и зимой их не было видно. Моджет быть, поэтому... Но я их не забуду никогда...