АНГЕЛЫ СКОТОБАЗЫ (О Д. Гузе и А. О'Шенноне)

У начала лестничного марша в моем подъезде на Столешникове во всю стену, как бы раздвигая собою намалеванный мат, свастики, серпы и молоты, "пацифики" и "алиски", клятвы в верности "Спартаку" и "Депеш Мод", простецкой белой масляной краской крупно написано: "Скотобаза".

Нельзя сказать, чтобы надпись озаглавливала мой подъезд в полном соответствии с контекстом его жизни. Хотя доля правды в начертанном на стене слове-понятии была: снизу доверху, от входа до площадки последнего этажа по подъезду реяли сквозняками всепроникающие эманации людских физиологических отправлений и стоянок бомжей между этажами, ступени были усеяны пустыми бутылками и переполненными презервативами, выкрашены кровью путаньих драк (рядом Тверская) и наркоманских "самоколов", а из-за дверей коммунальных квартир, бывало, раздавались хрипло-визгливые хоры и басовитые дуэты пьяных мордобоев, кухонных разборок и поножовщины.

Но на фоне типической симфонии местного быта все же в этом же подъезде, когда-то после Отечественной войны, скрипело перо Фраермана, сотворившего, возможно, самую чистую и щемящую повесть о первой любви середины советского века под названием "Дикая собака Динго", а до второй немецкой войны захаживал сюда к знакомым Пастернак, а до войны афганской, во время нее, до чеченской и после в мою коммуналку и в гости ко мне протопывали гулко, разглядывая дореволюционную лепнину медальонов и композиций вокруг срубленных люстр, Цой и Майк, Шевчук и Башлачев, Рыба и Свинья, Новоженов и Шендерович, Степанцов и Кабыш, Чухонцев и Ряшенцев, Кибиров и Лоза, Гандлевский и Стреляный, и другие, кто нашел свою славу на стогнах Москвы под небом России. И были среди них эти двое, о которых поведу здесь речь, Дмитрий Гузь и Александр О'Шеннон, рок-барды.

Вовсе не из любви к писчему витийству описал я во первых строках свой столешниковский подъезд. Известная мне часть его славной истории и обыденного бытования суть типическая почва, из которой растут и на которой расцветают и гибнут поколения местных талантов вот уж какое десятилетие.

Ибо сказано не всуе: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи..."

И оба героя моих заметок плоть от плоти таких же подъездов, как мой, поскольку в нашем стольном городе иных парадных столь мало, что их мизерным количеством можно смело пренебречь. Покажи мне свой подъезд, и я скажу, кто ты - брат мой или враг мой. Оба моих героя - братья по нише рождения и обитания.

Памятуя об ахматовском стихородящем "соре", стоит рассказать, как жили-были оба рок-барда, Гузь и О'Шеннон.

Схожи, и очень, социальные их биографии. У обоих родители - антидиссиденты. Оба с детства мечтали жить "как все люди": О'Шеннон после школы пошел в ПТУ, из которого - на завод рабочим, слесарем наладчиком, а Гузь из-за парты - в технический вуз, потом - на завод, инженером цеха, стал звездой самодеятельности, активистом по комсомольской линии, завалил начальство изобретениями и рацпредложениями. Оба терпели от Среды: за художественный и заносчивый склад натуры О'Шеннону доставалось от пролетариата, стражи порядка выламывали ему пальцы рук, чтоб не играл и не пел в гостинице "Россия". А Гузь был выгнан с завода осмотрительной и дальновидной дирекцией столичного гиганта молочной продукции. Оба барда душевно воспряли с воцарением Горбачева и ринулись в бурную перестроечную деятельность: О'Шеннон стал основным художником пр-р-рогрессивнейшего журнала "Столица", Гузь стал пионером московского кооперативно-ларечного движения - завел собственный торговый ряд у станции метро "Семеновская". Оба зубодробительно получили в челюсть маленьким, но крепким младенческим кулачком новорожденной местной экономической свободы: главред Мальгин продал свой журнал "Столица" концерну "Коммерсант" и всю редакцию - и О'Шеннона в том числе, - выкинул на улицу, Гузя же сначала милиция угостила газом "Черемуха" за то, что бесплатно с полки водку не давал, а потом рэкетиры сожгли его палатки за неуплату дани криминальной братве.

Можно сказать, что оба стали жертвами совкового капитализма. Но - и его баловнями, ибо ни единая строфа ни одной песни из только что вышедших кассетных альбомов Гузя и О'Шеннона в докапиталистические времена в белый свет не вышла бы ни в каком разе. Однозначно, как говорит Вольфыч. И так, и этак - братья по несчастью и по счастью.

Иногда, слушая их альбомы, дивуешься: будто у них Муза одна на двоих! Судите сами, как однополярно видят они хотя бы ту же нынешнюю Москву.

Гузь: "Портреты мухами загажены, Статуям пооткусаны носы, И как цветы гражданкам гражданы Несут куски копченой колбасы... Линяют листья, лица старятся, Играет музыка, работает буфет, А я одна сплошная задница, Надетая на чей-то минарет..."

О'Шеннон: "А в анусах коммуналок, Где делятся солью враги, Ждут боевого сигнала Заточенные утюги... А в небе, обняв тальянку, Покачиваясь в седле, Тонко поет мой ангел - Ангел на белом козле. Ах, как я люблю этот город! Как я от него торчу! И если он даст мне фору, То я соглашусь на ничью..."

Схожесть москвозрения и москвовыражения у обоих рок-бардов полностью доказывается тем разительным фактом, что обе процитированные песни начинаются с одного и того же по сути факта-зачина! Гузь: "Нет недостатка в собутыльниках, И потому почти не хочется бухать..." О'Шеннон: "Иду, убежав от попоек..."

Но они, не то что Ленин и Партия - братья, но не близнецы, и когда я говорю "Гузь", я не подразумеваю "О'Шеннон". Сейчас я покажу меж ними разницу, ибо вышеприведенные отрывки - единственный случай скрещения их творческих векторов в точке критического реализма.

У каждого из них есть свой "оружия любимейшего род". Прошу смотреть сюда!

Гузь: "Проходит май, сижу на лавочке, Напялив черные очки, А вокруг кружатся бабочки, И стучат каблучки: Проходит девочка с иголочки - В колечках пальчики, А за нею как веревочки Вьются мальчики, мальчики, мальчики, мальчики, Но! Не забывай, не забывай, не забывай, Что время высушит твое лицо, И сорвет ленты с кос, И - вот ты катишься как колесо Под откос, под откос, под откос!"

Прием ясен? Он называется "звукопись". Нет места приводит песню целиком, поверьте мне на слово: в остальных строфах прием длится. В остальных песнях Димы зачастую - тоже! Звукопись - мастерское, гроссмейстерское худсредство в литературе, редко кто - тем паче бард, - владел им в истории русской поэзии и песни. Народ, правда, умел и умеет этим средством игрануть, особливо в частушке, так ведь то - Народ, судари мои. А ведь звукопись - лишь одна краска в богатейшей палитре средств в методике Гузя!

У Саши О'Шеннона, сколько у Гузя хотя бы тех же фонетических алмазов в строфах, столько же и там же - сюжетных поворотов. В одной из сашиных песен нового альбома, о котором здесь речь, интрига ломает свой вектор развития более десятка раз на шесть строф! Опупеть можно от стремительности сюжета, количества и крутизны его каскадов.

Методика обоих легко просматривается, явна их разность, поразительна их успешность и магнетичность на фоне дорогостоящего вырождения песенной культуры в наших краях. Мне кажется, эти два таланта дополняют друг друга, как две половинки шпионской расчески-пароля. Мне кажется, что они роют как раз там, где собака зарыта - только с разных, полярных сторон.

Гузь - глубоко, объемно, многопланово, весьма весомо, со скрупулезной, тончайшей проработкой деталей живописует (от слова "живопись") нашу привычную, темно-серую злобу дня - точно так же, как в США художники в залах суда рисуют подсудимых, поскольку фотосъемка запрещена.

О'Шеннон - наоборот! - сверхмонтажно, плоскостно, в линию, не часто разменивающуюся даже в штрих, со стремительностью и плакатной декларативностью комикса вешает на уши слушателю прилипчивые, как жвачка изо рта тинейджера, мотивы и строфы своих остросюжетных снов, ярмарочно цветоинтенсивных миражей и глюкоидных фантазий, ими замещая реальность, приговоренную и похороненную им самим и ею самой.

Слушатели альбомов удивятся не только количеству доказательств порочности нынешнего человечества в песнях этих двух рок-бардов, но и количеству личных пороков, в которых сознаются сами авторы альбомов. Это жуть, что такое! Самоличный самолинч...

Остается порадоваться точности названий обоих альбомов. У Гузя - "Фоторобот любви". У О'Шеннона - "Ангел на белом козле". Великая вещь - культура образного мышления. Каковая, конечно же, есть улика культуры чувств, основная и решающая улика на Страшном Суде нынешней нашей повседневности.

Исполнительские козыри, кстати, у обоих рок-бардов разные: у Гузя его гитара, у О'Шеннона - вокал. Аранжировщик, правда, на двоих один, и преотменный - Андрей Рябушенко.

Что до скотобазы, то мне нравится английская народная пословица: "И свиньи летают, если имеют крылья".

Алексей Дидуров