ЧЁРНАЯ СУББОТА (О группе З.О.В.)

Этюд по мотивам жизни московской рок-группы "З.О.В." в начальный период ее существования и выживания первым составом и вариация на тему "откуда есть пошел русский рок"

В то субботнее утро все было не слава Богу. Начать с того, что накануне вечером Макс решил наконец-то выспаться, дать мозгам и нервам отдых. Запланировал встать не раньше часиков десяти-одиннадцати - вскочил, как ошпаренный, в шесть, будто на работу в будний день. А проснулся оттого, что приснилось: зарплату в цех привезли из банка, и ему вроде бежать получать надо, а литье только пошло, и он, Макс, как старший в смене на сегодня, должен стоять приглядывать, руку воздев как знак диспетчеру: стою, смотрю, все ништяк, мол, а братва уже назад валит от кассирши, материально обеспечившись, и на максову просьбу кому-нибудь встать за него на пригляд, пока он мухой слетает за деньгами, друганы-литейщики пожимают потными плечами и руками разводят: тю-тю, Максимка, уехала кассирша - деньги у нее кончились! И во сне у палящей печи похолодел Макс: три месяца зарплаты не видел, три месяца за квартиру не плачено (пенни набегают!), три месяца у соседа Сереги и у постояльца Ахмета приходится стрелять на метро до "Автозаводской" и обратно каждый день (что Ахмет платит за комнату, то на прокорм троих уходит, да из этого чуть ни половину мать забирает на пропой - уж год обмывает свой выгон с последней работы кладовщицей в бане за пьяные прогулы, а сеструха Юлька жрет по пять раз в день, выпускница в рост пошла) - и когда теперь снова зарплата в цеху появится?! И куды бечь, на какие рельсы лечь?!

Заорал во сне на весь цех Макс, да так, что диспетчер из своей кабинки под потолком со вниманием на лице высунулся - и вот на этой яркой ноте и проснулся Макс, и на раскладушке углом встал с выкаченными глазами.

Во рту пылало сивушное пекло - вчера после вечерней смены друганы-литейщики налили Максу взаймы стакан дурной осетинской "Русской" за "пролетарии всем страх, заледеняйтесь". Срочно надо было зубной пасты откусить сантиметра три.

"Кончилась. Последнюю сейчас выдавила." - Не оборачиваясь, наклонясь над раковиной умывальника, меж плевками отрезала Максу младшая сестра Юлька в ванной. Макс вздохнул (прощай, струна немецкая с покрытием!..) и тронул сестру за плечо, нагнулся к уху, полушепотом попросил:

- У меня заначка есть, на струну берег, к фестивалю... Сбегай, возьми зубной пасты, а себе мороженого можешь... А то вот-вот ребята придут репертуар гонять, а у меня в пасти помойка.

Юлька, все так же не оборачиваясь, выдала очередной сюрприз:

- Это что за панелью телека была? Та что ль заначка?

У Макса ком в горле вскочил, как скоропостижная опухоль, сжалось  и заныло в груди. Юлька мрачно, на девчачьих басах, просипела:

- Ты как заснул вчера, мать из зависти к твоей поддаче - она унюхала, что ты под газом-то пришел! - заначку забрала и смылась. И до сих пор нету - буль-буль твоя заначка! Мне ее теперь с пола тряпкой собирать...

Во рту у Макса стало горше и жарче, за ребрами - тошнее. Сел на бортик грязной, в паутинах трещин ванны, еле выдрал наружу слова:

-Что ж мне - весь день изо рта пыхать вокзальным сортиром?!

Сестра пожала плечами:

- Да я все равно бы сейчас за пастой не обернулась - в школу пора. К восьми оценки вывесят за сочинение. Ты, Макс, во чего сделай: в шкафу на кухне есть лимонная кислота - разведи по чуть-чуть на стакан воды и прополощи. Я так табак и водку смываю изо рта после дискотеки! Только не глотай - изжога замучает!

И на этих словах Юлька ванную покинула, пошла в свою комнату на выход себя готовить. Макс последовал совету сестры, но, дважды прополоскав рот, слил щиплющий язык раствор не в кухонную раковину, а в обезвоженный за ночь организм. Завтрак готовить не было ни сил, ни охоты - разбил в стакан три яйца и выпил. Затем, сделав над собой усилие (постояльцу Ахмету, студенту "Плехановки", уже должен пять сотен, но ведь не будешь же вместо зубной пасты лимонной кислотой каждое утро желудок разъедать!) постучал в дверь сданной комнаты. Высунулась из своей конуры Юлька, выдала: "Не стучи без толку!" - и, мимо Макса идя к выходной двери,  объяснила:

- Ахмет вчера вечером тоже смотался, пока ты на работе был. К нему дядя приехал, и они махнули к родственникам в Электросталь. Сегодня хотели вернуться. Бай-бай, бэйб! Займу я на пасту у наших из класса!

И сразу, как хлопнула дверь квартиры, зазвенел телефон - позвонил Серега, сосед сверху, соавтор по песням и рок-жизни, электронный гений, достойный сын инженерной семьи, где все, и стар, и мал, закончили "Бауманку", - сообщил, что ребята уже у него, настраивают инструменты, через минут десять все спустятся к Максу - на репетицию. И все это в трубку сказано обиженно-злым полудетским голосом, скандальным тоном, как всегда с самых пацанистых лет, когда Серега с Максом дрались из-за кличек, которые друг другу навесили: Очкарик и Вонючка (у Сереги до сих пор левый глаз "минус шесть", правый "минус пять", а у Макса с помывкой и стиркой всю дорогу проблемы из-за разбитой лет двадцать назад ванны).

Не успел Макс, положив трубку, наспех одеться - явилась его рок-группа в полном составе: сосед Серега (гитара, вокал, композиция, "звук" - звукорежиссура, звукооператорство, ремонт аппарата), Дэн - он вообще-то Денис (забойные гитарные "соляки" и бесценные советы по аранжементу) и Ленка по кличке Консерва - из-за того что училась в музшколе при Консерватории до прошлогоднего поступления в "Гнесинку", - вокалистка милостью Божией, моща-голосища, и по надобности скрипачка для скупых ленточных подкладок в рок-элегиях, плюс - шоу-вумен по причине светло-золотых естественных волос вокруг голубоглазого бело-розового некурящего и непьющего лица и наличия ретро-фигуры с ярко выраженными формами на прямых и длинных ногах, бьющих солнечными лучами из адидасовских кроссовок (для персонажного имиджа в ее сольном номере с припевом: "Когда же это кончится, что все еще я школьница?! Ведь грудь болит и все огнем горит! И хочется, и колется, и мама не велит!" На самом-то деле мама Консервы очень даже "велела", поскольку отобрала у Ленки ее жениха и первого мужчину, и живет с ним, а Ленка обретается по неделе у каждого из соратников по группе, начав с квартиры  Макса, но не согласившись в ней обосноваться, как предложил Макс, из-за разнообразных причин, усугубленных разбитой ванной).

Квартет, носящий название "З.О.В." (Зона Особого Внимания, понял, а почему "Зона" и проч.? А хрен его знает! Красиво.), расположился на кухне. Трое парней сели на раскладушку, Консерва - на табурет. "Ударили в смычки". Серега своим "вельветовым" голосом, вечно сорванным из-за неумения говорить тихо и спокойно, без педаляжа, начал: "Здесь панки вдарили ханки, Громче грача под фирмача песни крича. Город, хворый ветрянкой. В городе март, в городе мат, в мире ничья..." Консерва взвыла трагичней Дженис Джоплин, строя вокальные ступени перехода от запева к припеву. И тут в квартиру позвонили. Макс извинился по-английски , бросился из кухни в прихожую, открыл дверь.

В открытый проем ввалилась, как ОМОН, компактная кодла разъяренных соседей по подъезду, в основном - по площадке этажа, шестеро - четверо мужеского полу, остальные женского, -  и сразу все ринулись на кухню. За ее порогом ветеран борьбы и труда Сидрыч рухнул на четвереньки, щеку приложил к полу, будто слушая, далеко ли конница или танки супостата, а глазами шаря под раскладушкой со словами: "Что пьем, куда прячем?!" Ошкурков, бывший мент, взревел: "Кончай филармонию!" Сунул Максу под нос лист с машинописным текстом, озаглавленным "Акт о нарушении тишины", и авторучку, тыча пальцем в низ  листа,  в строку "Ознакомлен". У Макса от гвалта помутилось в голове. Но тут в себя привел его истошный вопль Дэна: "Молчать! Смирно! Пошли вон!" Возникла немая сцена - образ России в произведениях Гоголя. В тяжкой тишине Дэн вполголоса спросил, отбирая у Ошкуркова бумагу:

- Почему без приглашения, господа? Здесь все изложено? Оставьте, ознакомлюсь. И покиньте квартиру, пока я не вызвал наряд.

Шесть пар злых глаз вперились в светло-голубые ледяные очи Дэна. И остыли, погасли, как окурки в снегу. Визитеры поптоптались малехо, попятились из кухни, зашаркали гуськом к выходу. На пороге бывший мент Ошкурков к Максу обернулся, прошипел сквозь растянутые в щель губы:

- Еще раз соберешь свою джаз-банду - напишем и все подпишемся, что четвертый месяц за квартиру не платишь и комнату сдаешь. Без налога и разрешения. "Хачику" черножопому. И снесем, куда надо - кому надо. Так что думай и суши сухари, композитор Хренников!..

И с пушечным грохотом захлопнул за собой Максову дверь.

 Макс посмотрел на сотоварищей, хмыкнул и изрек:

- Мент шутить не может. Даже когда хочет. А уж когда не хочет... Хана базе, робя!

Серега бряцнул по струнам, продолжил прерванную налетом соседей песню: "Плачет отментаченный хачик! Бомжи в метро злые, как зуд, вахту несут. Хачик! Бог уснул и не бачит. Но ничего, будет и суд, будет и суд!"

- Робя! Ничего, им отплачется! Им отплатится!

Серегу растравленно оборвал Дэн:

- А пока плачется нам!

Макс в ответ блеснул глазами и словесами:

- А чего тебе-то плакать? Ты музыкой сыт по горло - на "Союз-рекордз" работаешь, тебе, поди, сиди, жуй, да крути "си-ди"! За рифмы - прости!

Дэн подхватил игру:

- Сам посуди! Вы с Серегой проблему бессмертия каждый для себя уже решили: ты в своей литейке басовый колокол для Храма Христа Спасителя отлил, на нем выбита твоя фамилия, хоть через тыщу лет любой полезай на колокольню и узнавай про тебя без проблем! Серега диплом защитил по своему изобретению - автомат двадцать первого века надыбал, потеснил Калашникова, все будущее столетие люди дырявить друг друга будут, как им Серега завещал. А я? Я для чего сбежал к вам из всех групп, с которыми в кабаках и "ночниках" не хило башлялся за свои сольные запилы?

Консерва  издала на скрипке пиццикато и переспросила:

- А правда - для чего?

- Девочка! Я на "Союзе" просек - на больших фирмах сейчас как: если в запись песни не вложено минимум поторы тыщи баксов, ее в тираж не запустят! Цена фиксирует качество. Не художественное, а техническое. Художественное никого не волнует, пой хоть таблицу умножения, но качественно - и ты пойдешь в тираж. И группы, где я доску свою щипал, жали на эту педаль. И получалось у всех как в пинг-понге - игра на "больше-меньше". Без рывка, без взрыва. Все же студии оснащены  одного уровня "фирмой". Гонки трамваев. А Гребень, Майк, Цой, Башлачев, Шевчук записывались на квартирниках, в антисанитарных условиях, на раздолбанных "бытовиках" - и всю молодежь постепенно раком сделали.

Серега поднял палец:

- Так ведь постепенно!

Дэна рвануло:

- У меня нет времени ждать!

- Куда это ты так спешишь?

- К славе! А спешу потому, что служил срочную в Стратегических, и знаю: любой пьный майор из-за того, что ему жена не дала, в любую минуту может полпланеты превратить в стеклянную пустыню.

- Не понял, причем тут слава?

Дэн переждал волнение, пояснил:

 - Я ущучил: либо имей сегодня на каждую песню полторы-две штуки баксов, либо талантом добудь славу, а слава - русский джинн: добудет тебе все. Третьего не дано. Денег у меня нет и не будет. И я поставил на вас. Таких стихов, как Макс, таких мелодий, как ты, Серега, сейчас никто не лабает, слабо.

Макс запунцовел лицом, счастливо кивнул: "А то!" А Дэн   распалялся:

- Но без базы нет сыгранности! А фестивль на носу! А в жюри там Гребень и Шевчук - они же нас могут оценить! Кто же, если не они?! И база теперь накрылась, и оценка - и перед самым носом!

Макс, чтобы скрыть свой душевный облом, шутя посоветовал Дэну:

- А ты найди команду с базой и научи их писать клевые песни по моему методу!

- Что еще за метод? - поморщился Дэн.

- Я до армии жиденько сочинял, Дэн. А попал служить в спецназ. И брали мы банду на квартире, и кто-то из них мне под ноги гранату бросил. Мне бы могила, если бы я без "броника" на груди был, а так - жив. Только год зашивали по госпиталям. Зато после этого такие песни сочинять стал!.. Показать швы?

Консерва испуганно замотала головой, побелев - она эти швы уже видела и больше не хотела, а Дэн улыбнулся с акцентированным вздохом:

- Не всем же так везет, как тебе...

"Не всем..." - в тон Дэну согласился Серега и , грустно кривляясь, повторился под гитару: "Плачет отментаченный "хачик"..."

И тут в замочной скважине квартирной двери лязгнул и повернулся ключ. На пороге в сопровождении седого мужчины с носом старого орла появился Ахмет, постоялец Макса, наделенный жителями подъезда нынешней традиционной кличкой для лиц кавказской национальности - "хачик".

Выметаться из своей любимой комнаты, где со стен смотрели мировые звезды рока, и запускать в нее Ахмета за сто долларов в месяц Максу пришлось не из-за пустого холодильника - тогда еще ему зарплату платили аккуратно, - а по причине того, что влип Макс в историю, стоившую ему четырех зубов и чудом не оплаченную жизнью. Год назад на пляже познакомился Макс с двумя такими же, как он, рок- фанами и поклонниками восточных видов единоборства. Разговорились, выпили, закорешились и оказалось, что хлопцы у порога своего бизнеса: собираются открывать свою авторемонтную мастерскую. Уговорил их Макс взять его в долю - даром что ли на ЗИЛе уже три года горбатит, два цеха прошел до "литейки". Те согласились и назначили Максу пай: полторы тысячи баксов. Подсказали, у кого занять можно. Макс занял, отдал этим, а они с деньгами исчезли, как сон, как утренний туман. Кредиторы вышибли Максу два зуба и пообещали: не вернет деньги - убьют. Макс кинулся в милицию. Попросил его защитить. Менты выбили Максу еще два зуба и выгнали. Вот тогда и пустил Макс на постой Ахметку. А сам переселился на кухню в посудную вонь, на тараканьи свадьбы, в мышиные драки, в газовый смрад. А страшнее всего то, что в кухне изнутри не запрешься, не останешься с собой наедине даже ночью: сеструха наладилась лопать по ночам что ни попадя, а мать хлещет воду под утро с  похмелья. По сему полгода Макс сочиняет в туалете. Житухи такой осталось на три  месяца -  терпеть, чтобы отдать триста баксов. А там - назад в родные стены с плакатами рок-идолов.

Макс аж присвистнул, когда после пропетого слова "хачик" явился Ахмет, и по этому случаю вслух процитировал друзьям выученную наизусть брошюру "Английские пословицы": "Ток оф зэ девил энд хи эпирз!", - что в переводе означает: "Заговори о дьяволе, и он объявится!"

Старый орел представился - звали его, оказывается, дядя Махмуд. И был дядя Махмуд мудр и приметлив по годам: сразу заметил кислые выражения лиц москвичей, от чего предложил лекарство - бутылку медалированного "Агдама". Москвичи посветлели. Макс убрал с кухни раскладушку, снесли на ее место ото всюду стулья, сели, разлили, выпили. Дядя Махмуд, констатировав мрачность и хмурость подавляющего большинства встреченных столичных жителей - "Все как с похорон, слушай!" - выслушал конкретную причину печали хозяев и хлопнул каждого из парней по колену:

- Консультирую, как юрист с полным стажем для пенсии: ва, ничего они против вас не могут сделать! Усилитель звука не применяете, играете не в ночное время - всем привет! Вы, русские, не знаете своих прав, не имеете понятия о жилье, о доме! Я все об этом знаю, каждый кавказец знает! А почему? Когда я был совсем дитя, мой народ загнали под пулеметами в вагоны и две недели везли на чужбину. Много взрослых умерло, ребенок не умер ни один - матери перерезали себе сосуды на руках и поили детей своей кровью. С той материнской кровью я впитал необходимость знать свои права и иметь свой дом. И знаю, и имею, ва! А теперь я хочу, чтобы мой народ и мой дом были богатыми, и для этого Ахмет учится на финансовом здесь, в Плехановском!.. О! Я вижу, у вас инструменты - спойте, поиграйте, не бойтесь никого в своем доме, в своей стране, в своем праве! Ва!

Старый орел снова ударил всех, кроме Консервы, по колену, и раскрасневшийся Серега возгласил:

- Алаверды по поводу "Агдама" - песня про сей крутой напиток!

Во время пения дядя Махмуд смеялся во весь свой золотой и нержавеющий рот, восклицал, поднимая большой палец: "Смело! Ай, смело!" - и хлопал по своим и чужим коленям. Подзаводясь от кавказского юриста, ребята играли четко и температурно, Серега мелодически хрипел: "В демисезонном сквере Торчит Адам от Евы под "Агдам". Москва слезам не верит, Как верит патрулям и паспортам. Тасуют цвет газоны. И наш Адам когда-нибудь поймет, Что страсти так сезонны, И деготь в них медовее, чем мед..."

На строке о меде и дегте старый орел изрек: "Мудро, слушай!.." И зацокал языком. Хорошо сидели.

Но открылась дверь. Совершенно пьяная мать Макса, бледная,  воинственная, возникла перед всеми со словами: "Что за шум, а драки нету?" - и оба гостя, старый и молодой, попрощавшись скоро, но с достоинством, ушли в комнату к Ахмету.

Консерва уступила табурет,  мать села на него с таким победным видом, как будто встала на пьедестал, обвела компанию медленным тяжким взглядом и не без труда прооперировала расслабленным артикуляционным аппаратом:

- Дети, цветы нашей жизни, мне все про вас объяснили у-у-м-м-ные люди: за каждую вашу репетицию на моей кухне - "стольник"! По "четвертаку" с носа. Если бы ваша музыка доход в семью приносила - тогда пожалуйста. А так - а-рен-да!

Она выбросила вперед пятерню, вдогон ей вторую, и, загибая пальцы одной на другой, со словами: "Считаем по порядку!" - перечислила:

- Свет ж-ж-жгете? Ж-ж-гете. Санузлом пользуетесь? Пользуетесь. Мыло тратите? Тратите. Чай! Чай как расходуете?! Ложками, что ли, жрете из пачки?..

Макс не выдержал, вскочил, завопил:

- Какой чай, мать?! Какое мыло? Два уже месяца на них нет ни копья! Я ж один в семье зарабатываю, и то четвертый месяц не платят!

Мать кивнула:

- Во! Во-во-во-во! А теперь будете платить! Мне. Ответ-стве-нной квар-ти-ро-съем-щи-це! И будет тебе чай, и будет тебе мыло. Прям с этого дня -  платите. Или - пошли отседова. Все. На хер.

Макс открыл рот, заморгал глазами, уронил тихим голосом:

- Как это?..

- Как? А так: ножками, ножками - топи-топи-топи!!

Последние слова мать заорала, пойдя пятнами по лицу и страшно выкатив глазницы из впадин, обведенных слабой сиреневой темнотой сходящих фингалов.

Макс встал и кивнул всем своим на дверь. Инструменты оставили в Юлькиной комнате.

На лестничной площадке Дэн хлопнул Макса по плечу, посочувствовал:

- Маманя у тебя - лом! А против мамы-лома нет приема.

Спустились во двор, сели на бортик песочницы друг против друга, по сторонам света, как египетские жрецы. Дэн щелкнул зажигалкой, поджег скопившийся посреди квадрата пух, тот полыхнул чистым новорожденным пламенем и вмиг погас, оставив мелкие белые зернышки в складках песка. Дэн меланхолично резюмировал обряд: "Вот так и мы..." Ленка-Консерва вспыхнула, как тот пух:

- Ладно! Может, клиента одного раскрутить?

Макс, щепетильный в вопросах жизни Ленки, насторожился:

- Какой такой клиент?

- Мы на прошлой неделе курсом концерт давали в Доме народного творчества - ну, знаете, у метро, с колоннами такой, с рогами изобилия. Там есть радист, он же электрик, он же занавес поднимает - Юрик такой, лет пятьдесят с лишним. Мы с девчонками вокализ в ритме исполняли, что-то вроде "Свингл сингерс" - минуэт Боккерини, Бах - Буззони, всякое такое. И мы ему понравились как бы. Но он такой меломан, знаток - он нам говорит: "Все хорошо, прекрасные дамы, но иногда из ритма зависаете". Я ему: "Репетируем мало, негде, аудитории всегда заняты, друг у друга на головах учимся". А он мне визитку сует: "Репетируйте у меня - я на последнем этаже живу, чердак приватизировал, теперь моя квартира двухэтажная, можно концерты давать, даже занавес повесить". Вот - его визитка. Может, позвонить? Он сказал: "Я жду".

Макс въехал в ситуацию моментально:

- Тебя он ждет. С твоими телками. А не Баха с этим... как его...

Дэн повернулся к Сереге, щелкнул пальцами, как тумблером, скомандовал:

- Серый! Дуй с Консервой к тебе, звоните этому меломану. Пахнет базой! Постоянной!

Серега попытался отделаться от захода домой обычной своей флегмой и всегдашним недоверием к удаче:

- Да этому мужику девки нужны, а она что - троих мужиков с собой приведет и он возрадуется?

Дэн не сбавил напора:

- Закрутим репетиции, будем давать сейшена - ему бабы, нам - наш музон, каждому по пиву! Давай, давай, отрывай жопу от сиденья, если хочешь иметь свой музон!

Серега поднялся так медленно, как только смог, кивнул Консерве: "Пошли". Макс, все еще ища возможность предотвратить попадание Ленки под крышу предполагаемого соискателя ее прелестей, но с обреченностью в голосе спросил шагнувшего к дому Серегу:

- А чего тебе у своих предков не спросить: может, можем репетировать у тебя?

Понимая подоплеку вопроса, Серега обрадовался случаю издевнуться над пролетарским Ромео:

- А то я не спрашивал! Только без мазы:  отец с матерью за день так всегда наслушаются музыки двигателей или игры на аэродинамической трубе, что дома глохнут и вопят от полета жирной мухи, а телевизор включают еле-еле!

... Через полчаса на последнем этаже дореволюционного доходного дома им открыл громадную дверь, избуравленную шурупами когдатошних металлических табличек с именами, а теперь лишенную даже плашки с номером, улыбчивый маленький мужичок с седыми мелкими кудряшками на голове, похожими на каракулевый парик. Пропуская команду в прихожую, мужичок сладко жмурился, кланялся, скалился, как японец из мультфильма, остренькими короткими взглядами постреливал в глаза каждому входящему, при этом приговаривал:

- Добро, добро пожаловать, гости дорогие, судари и сударыни!

Сразу набычившийся Макс сумрачно уточнил:

- Сударыня  -  одна! И та -  с  нами!

Хозяин квартиры захихикал, закивал, застрочил идиомами:

- Лиха беда начало, еще не вечер, будет белка - будет и свисток! Ничто, ничто, молодца, молодца!

В прихожей команда остолбенела - при свете огромного реликтового голубого абажура, свисающего с высокого потолка, плоскости вокруг и пол под ногами были покрыты белым порошком, по которому на полу различались протоптанные тропинки: одна направо - там верещал и залхебывался древний унитаз за дверью санузла, а другая налево - в комнаты, каковые тоже, как вскоре оказалось, были запорошены мелом. На всех же стенах в самых разных позах и в стиле фотографий в журналах годов шестидесятых с электрогитарами антикварных уже конструкций на животе извивался один и тот же гитарист - хозяин квартиры, только явно в весеннем возрасте. Хозяин обгонял медленно двигающихся гостей, взметая протуберанцы мела дымками, потирал ладошки, не умолкал, ликуя:

- Вижу, вижу: изумлены, ошарашены, шокированы - оживший Тарковский, Герман, Феллини!

Консерва  не сдержалась:

- Боже мой, какая пыль!

Мужичок мгновенно погрустнел, согласился по-своему:

- Все - пыль. Все - прах. Все - тлен.

На вопрос Дэна, тоже ли он, хозяин, рок-музыкант, мужичок в ответ представился:

- Юра! Зовите меня Юра. Можно - Юрок. О, я не всегда ведь занавес перед другими поднимал - поднимали и передо мной! В те времена, когда были сняты эти фото, меня вся Москва звала Юрок, Сол Юрок. Почему - Сол? Ну, вы родились много позже того, как это имя гремело в Штатах - так звали импрессарио, привозившего в Америку русский балет, русских певцов, ансамбль Моисеева. А я не только играл в первых группах Москвы - тогда только-только начинали "Скоморохи" Саши Градского, "Соколы", "Мифы", - но и устраивал первые рок-сейшена и фестивали. Вот меня и прозвали Солом Юроком! Да-с, дорогие гости - перед вами ветеран столичного рока!

Консерва  почему-то гнула свое:

- А грязно-то почему у вас так? Пылища, известка...

Юрок махнул рукой, поскучнел на секунду:

- Капремонт делали эти, из... Как они сейчас бишь? Раньше звались "домоуправление". А убираться - то лень, то сил нет, то - времени. Как говорил Шкловский: "Интеллигентные люди ремонтов не делают".

- Но как же здесь, в такой обстановке, репетировать?

- Сударыня! Это не здесь, это - наверху, прошу!

И взяв Консерву за талию, Юрок повлек ее, остальных приглашая кивком, к винтовой железной лестнице, что вела в дыру в потолке. В такт своих шагов ритмично рассказывал:

- Я слыл самым дельным фестивальщиком Москвы! Но - настигли репрессалии. Тогда это называлось "нарушение государственной финансовой дисциплины". Пять лет играл и пел "Широка страна моя родная" в лагерной худсамодеятельности... Ну, да ладно, мы пришли!

На маленькой досчатой площадке, согнувшись под скатом крыши, они еле все уместились - пятачок со всех сторон был окружен мраком, дышавшим в лица тошнотворными миазмами распада и запустения: вот где были и пыль, и прах, и тлен. Юрок с патетичными обертонами возгласил:

- Пара дней корчагинского труда - и мы превратим этот чердак в фешенебельный рок-бар, изюминкой которого будет возлежание герлз, музыкантов и завсегдатаев на подушках и паласах и исполнение опусов и пиес вживую сидя, как в Индии!

Консерва развернулась и начала винтить вниз по лестнице со словами: "С этого и надо было начинать!" Юрок бросился за ней, следом - Макс и остальные. Более привычный Юрок обогнал озлевшую валькирию на лестнице и в комнате принял ее на руки, за что тут же получил по физономии, ответив на пощечину счастливым смехом любителя приключений. Макс хотел присоединиться к жесту подруги, но его взлетающую руку перехватил Дэн: "Рано. Подпустим поближе!"

В комнате Юрок завелся не на шутку:

- Крутаните извилиной, есть же у вас хоть одна! Групп в стране тысячи, и они никому не нужны, поскольку к ним ничего не прилагается! Нужен шоу-момент, нужна инфраструктура, как к Шварцнеггеру прилагается ресторан "Голливуд", а к Майклу Джексону - "Пепси-кола"! Вы будете первой группой со своим рок-баром, мы будем еле успевать набивать мешки бабками! Музыка сама по себе уже не пляшет, музыка - больше не сенсация, музыки полно - хоть жопой ешь! Сегодня единственный вид искусства берет нацию за клитор - деланье денег! Деланье из всего - из этого, из этого, из этого!

По ходу повторений словосочетания "из этого" Юрок шлепал ладонями по стопкам пыльных журналов, по крышке пианино, отозвавшегося замогильным гулом, по допотопному "стратакастеру" времен оч. оч. толстого Пресли и оч. оч. тонкого Джимми Хендрикса, наконец - по попке Консервы, на что она отреагировала гримаской омерзения на лице, каковая послужила долгожданным сигналом для Макса - киношно занеся согнутую ногу на уровень своего плеча, Макс устремил ее, выпрямляя, в голову хозяина квартиры. Сразу после его падения, озвученного струнным стоном кучи старых гитар, в которую хозяин рухнул, команда ринулась к выходу, а вслед ей извергались пожелания "каждому идиоту" из их "общей помойки" в скором времени и на всю оставшуюся жизнь поднимать и опускать занавес перед теми, у кого есть мозги - "Не то что у любого из вас, дебилы!" "А кончите, как я, никуда не денетесь!" - донеслось последнее из-за двери, грохнувшей на весь по-старинному аккустически подарочный подъезд...

Великое Сидение в Песочнице привело к консенсусу: хозяин чердака решил найти негров для халявной  уборки и ремонта приватизированной площади. Белыми людьми остались, но и базы не обрели. Ничья. По нулям. Дупель пусто. Рыба. Макс бессмысленно куснул Консерву:

- Чего б тебе мамашу не уговорить нас пустить - она же сама музыкант, консерваторию закончила, тебя всю жизнь музыкой кормила, ей ли не понять нашу ситуацию? А? Лен?

Та обиделась, но не сильно:

- А я что - не уговаривала? Только не она у нас дома решает...

- А кто?

- "Кто-кто"...  Жених мой бывший, вот кто! Я только заикнулась о нас - он тут же пресек. А мать его боится... потерять.

Макс зареготал, спросил, давясь:

- Она испугалась, что мы его... того... совратим?!

- Дурак. Она ревности его испугалась. Он же сразу струхнул, что мать на вас западет, вы ведь его... ярче, вы... лучше. Вы - таланты! А он - никто. Ноль. Он просто мясо мужское молодое, так вы же еще и моложе, а он-то уже понял, какая моя мать любительница свежатинки... Ревность - такая вещь...

Ребята рты пооткрывали, слушая подругу. Макс изумился: "Ну и семейка у тебя, Лен..." Серега вдруг взблеснул очками - поднял лицо: с его этажа дома донесся женский голос. Все глянули туда же и увидели мать Сереги в окне, она махала сыну рукой. Дэн сорвался с места и кинулся к фасаду, первым заметив сложенный листок бумаги, брошенный серегиной матушкой. С развернутым и прочитанным он вернулся в песочницу со словами:

- Вот у кого теперь будет житуха покруче, чем у тебя, Ленок!

И подал Сереге записку матери. А содержание огласил:

- Сегодня в почтовом ящике повестку из военкомата нашли - Серегу в армию гребут. Да, Серега, черная у тебя суббота, черней нашей...

Макс повертел пальцем у виска, изумился:

- Дурдом - Серега, у тебя же один глаз "минус пять", а другой вообще "минус шесть"!

Дэн невесело хохотнул:

- Они теперь гонят в строй хоть слепых - у них недобор... Зато вот и с базой проблема решилась - капитально. Хорошо хоть не рядовым Серега пойдет, не в казарме бздежь нюхать!

На всех лицах компании явно читался конец света. Во всяком случае, суббота кончалась.

Эпилог

Нет, ну до чего хорошо быть автором! Не то, что героем, персонажем, действующим лицом. Если ты автор, за тебя действует время, работает стихия, сила вещей, Высший Разум, в конце концов, бдящий и творящий без праздников и выходных, без забастовок и локаутов!

Пока я записывал все, что отследил в ту черную субботу, пока компоновал и уточнял факты и написание терминов, значение тех или иных выражений, события и судьбы моих героев нашего времени развивались по путям неисповедимым, а других не бывает, ибо, как написано в настольной книге Макса "Английские пословицы":  "Анэкспектед олвиз хапенз", - что, примерно, значит: "Непредсказуемое происходит всегда".

К примеру. Мать Макса спустя месяц после той памятной всем субботы устроилась на работу, да еще как - в магазин продавщицей и по совместительству там же бухгалтером!

Или - Серега сделал себе платные операции на глазах и устраивается нынче в госведомство, которое любит и желает не просто стрелять, а еще и не промахиваться.

Или - на записи (на камеру) молодых талантов на ТВ "З.О.В." послушал приглашенный экспертом поэт, прозаик, драматург Юрий Ряшенцев (помните: "Пора, пора, порадуемся на своем веку..."?) Так вот он, съевший целую псарню в жанре песни - как-никак, его мюзиклы по всему миру ставятся и даже, и не один, на Бродвее! - так вот Ряшенцев по поводу Макса, Сереги, Дэна и Консервы сказал (при мне): "З.О.В." - явное художественное явление". Правда, телевизионщики, отравленные советской и постсоветской попсой, "З.О.В." в эфир не вывели, поморщившись в адрес команды: "Слишком дворовая!" Но оценка признанного мэтра дорогого стоит (кстати, когда я Ряшенцеву рассказал о житье-бытье "дворовых", он в ответ процитировал Ахматову: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...").

Или - там же, на телесъемке, команду оценил прошедший в эфир легендарный Димон, выигравший за год с лишним три общемосковских конкурса поэтической песни, и они, Димон и "зовисты", подружились, что поимело организационные и творческие последствия.

Вкратце они таковы. Димона, коммерсанта и бизнесмена в недавнем - кошмарном: с киллерами, взрывами и погонями, - прошлом (а до 91-го года наоборот передового комсомольца и заводского инженера-рационализатора) родная мать-ленинистка за измену социалистической Родине вознамерилась выгнать из квартиры, хоть и знала, что купленное жилье Димон отдал двум женам при разводах, записав квартиры на своих детей.

Но! Высший Разум хохотнул: "Анэкспектед олвиз хапенз!" - и Димона за победу в  трех конкурсах, как высокопоэтичного автора, приняли в Союз писателей Москвы, и по закону ему стало полагаться жилье по норме плюс двадцать метров под кабинет. Суд, куда мать подала требование выселить сына, присудил ему две самые большие комнаты в квартире из трех! Теперь в одной живет Димон, а в другой репетируют свои и димоновские композиции "дворовые" в полном составе.

Мамаша Димона от всей этой музыки съехала на дачу совсем. А чтобы молодежи в ее квартире жизнь медом не казалась, вселила в единственную свою комнату брата, поссорившегося с женой на почве острых политических разногласий.

Но! Брат матери Димона пожил под музыку "зовистов"  не долго - поехал как-то доспорить с женой и повесил ее, за что был отловлен и взят. Политика тоже требует жертв. Не только искусство. А что из людского не требует?..

В результате таковых событий дорога на фестиваль для "зовистов" открыта. А там ведь в жюри будут Гребенщиков и Шевчук, люди со вкусом... А вдруг?.. Нет, правда, а вдруг? "Анэкспектед олвиз хапенз", как показывает тутошняя жизнь. Должно же хоть для кого-то после бесконечных наших черных суббот наступить светлое воскресенье...

P. S. По просьбе положительных героев "Черной субботы" автор не приводит их фамилий.